Сжигание следов
Стас стоял у пруда спиной к ним, держа руки в карманах куртки. Максим и Лена подошли с разных сторон — как он и велел, бесшумно, без лишних слов, оглядываясь через плечо. Никаких телефонов. Никаких записей. В воздухе висела тишина, нарушаемая только назойливым, леденящим душу северным ветром.
— Через десять дней начнется реальное давление, — сказал Стас, не оборачиваясь. Его голос, низкий и ровный, резал тишину, как лезвие. — Я вижу подготовку. Гийом запросил доступ к банковским данным через своих людей в ФНС. Официально — проверка на отмывание. На самом деле — он ищет финансовые потоки между вами и Теофилом.
Слова повисли в морозном воздухе, обретая зримую, почти осязаемую тяжесть. Максим почувствовал, как по спине медленно, неумолимо поползла ледяная волна. Это был не холод ветра — это был страх, чистый и древний, страх зверя, почуявшего капкан.
— Что нам делать? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.
Стас обернулся. Лицо его в сером свете хмурого дня было жестким, как будто вырезанным из камня. Ни тени сомнения, ни искры эмоции. Только холодная, беспощадная решимость.
— Исчезнуть. Полностью. — Он достал из кармана листок, сложенный вчетверо. Бумага была обычной, но в его руке она казалась смертным приговором. — Вот инструкции. Прочитайте. Запомните. Сожгите. Не фотографируйте и не переписывайте. У вас осталось три дня.
Лена взяла листок дрожащими пальцами. Максим придвинулся ближе, читая через ее плечо.
Мелкий, аккуратный почерк. Двенадцать пунктов.
1. Удалить все аккаунты в социальных сетях. Не деактивировать — удалить навсегда.
Дальше список становился все страшнее. Почтовые ящики. Облачные хранилища. Жесткие диски — стереть программой DBAN, семь проходов. Смартфоны — сброс до заводских настроек, SIM-карты разрезать и выбросить в разных местах.
9. Собрать тревожный чемодан: документы, наличные, минимум вещей. По 10 кг на человека.
11. Через семь дней — выезд. Адрес сообщу отдельно.
12. После выезда — полное молчание. Никаких звонков, никаких сообщений.
Лена дочитала последнюю строчку и подняла голову. В ее широко открытых глазах, обычно таких теплых и живых, теперь стоял немой ужас и блестели невыплаканные слезы.
— Это значит… уничтожить все, что мы делали? Все, чем мы были? — ее голос сорвался на шепот.
— Да, — ответил Стас. Его голос был ровным, почти безразличным, и от этого становилось еще страшнее. — Или они уничтожат вас. Выбирайте.
— Но… нашу жизнь… работу… память…
— Нет времени на «но», — оборвал ее Стас. — Гийом не дурак. Он видит, что Теофил слишком ровно угасает. Это не похоже на естественный слом, это похоже на контролируемое тушение пожара. Он ищет, кто стоит за ним. И он найдет. У вас три дня, максимум четыре. Потом будет поздно.
Максим посмотрел на листок в руках Лены. Двенадцать пунктов. Двенадцать шагов в небытие. В цифровое и физическое самоубийство.
— У нас действительно нет другого выхода? — спросил он, уже зная ответ.
Стас впервые за разговор позволил себе что-то похожее на эмоцию — усталую, кривую усмешку, которая не тронула его глаз.
— Если бы был, я бы не стоял здесь, на морозе, объясняя, как стать призраком. Как раствориться в воздухе. Начинайте сегодня. Сейчас. Каждый час на счету.
Он резко развернулся и пошел прочь, не оглядываясь и не прощаясь. Его фигура быстро таяла в серой сети голых ветвей и стволов, сливалась с сумерками, и через несколько секунд его будто и не было. Остались только они двое и зловещая тишина, давившая на уши.
Максим и Лена стояли у черной глади пруда, словно прикованные к месту. Ветер трепал злополучный листок в ее руках, пытаясь вырвать его.
— Что будем делать? — прошептала она, и в ее шепоте слышалось отчаяние ребенка, потерявшегося в темном лесу.
Максим достал из кармана зажигалку. Щелкнул. Поднес огонь к краю листка.
— То, что сказал Стас.
Они смотрели, не отрываясь, как желто-оранжевый язык лижет белую поверхность. Бумага почернела, скрутилась в трубочку, извиваясь, как живая, на ее краю вспыхнул яростный, недолгий огонек, и вскоре все превратилось в легкий, серый пепел, который ветер тут же подхватил и развеял над темной водой. Инструкции исчезли физически, но каждое слово, каждый пункт уже впечатались в память, жгли изнутри. Навсегда.
В их маленькой комнате в Чертанове, заставленной книгами и мигающей техникой, царила гнетущая тишина. Теофил сидел за компьютером, склонившись над клавиатурой. Экран светился в полумраке — один-единственный пустой документ. Курсор мигал с назойливым, монотонным постоянством, словно насмехаясь над его немотой.
Он должен был написать о вере. О той самой вере, что когда-то переполняла его, била через край, требовала выхода.
Раньше — еще месяц назад, в той, другой, настоящей жизни — он бы обрушил на читателей поток страсти и сомнения: «Вера без сомнения — это не вера, а страх. Бог не нуждается в слепых последователях. Он ждет свободных людей, которые делают выбор осознанно, с открытыми глазами, даже если эти глаза полны слез. Не бойтесь сомневаться. Только через сомнение, через мучительный разрыв души рождается настоящая, выстраданная, нерушимая вера».
И подписчики бы взорвались. Споры в комментариях, гневные отповеди и благодарные слезы. Сотни, тысячи лайков. Репосты, эхо его голоса, расходящееся по сети.
Теперь его пальцы выстукивали совсем другие слова, пустые и гладкие, как морская галька:
«Вера — это путь. У каждого он свой. Важно идти вперед, сохраняя в сердце свет и доброту. Не судите чужой путь — идите своим. Главное — двигаться, не останавливаться, и вы обязательно найдете то, что ищете».
Теофил перечитал написанное. Ощущение было такое, будто кто-то вылил кристально чистую, безвкусную воду в бокал, где прежде плескалось густое, терпкое, живое вино. Та же форма, тот же объем. Но ни аромата, ни послевкусия, ни тепла в груди. Одна лишь тоска.
Палец на секунду замер над мышкой, потом все же нажал «Опубликовать». И сразу, с почти болезненной поспешностью, закрыл вкладку. Он не мог смотреть.
Но через пять минут слабость взяла верх. Он открыл комментарии. И попал под шквал.
«Путник, что с тобой случилось? Раньше ты резал правду-матку, а теперь льешь воду, как какой-нибудь инстаграм-коуч за пять тысяч».
«Я подписался на тебя за смелость. За готовность говорить неудобное, идти против течения. А теперь ты говоришь то, что можно услышать в любой поп-психологической брошюре. Глубоко разочарован».
«Отписываюсь. Извини, но это не ты. Ты предал себя. А если человек предал себя, что он может дать другим?»
Каждое слово било с невероятной, физической силой, точно удар тупым предметом под ребра. В глазах потемнело. Теофил откинулся на спинку стула, закрыл глаза, пытаясь поймать прерывистое дыхание.
«Предал себя». Они были правы. Страшно, неумолимо правы.
Дверь скрипнула. Лена вошла с двумя кружками чая, от которых поднимался теплый, спасительный пар. Поставила одну перед ним, взглянула на его бледное, искаженное мукой лицо и на яркий экран.
— Опять? — тихо спросила она, и в ее голосе звучала не просто жалость, а почти материнская боль.
Теофил просто кивнул в сторону монитора.
— Каждый пост теперь такой. Минус двести, триста подписчиков. Они чувствуют. Чуют подмену, как животные. Я стал ненастоящим. Фальшивкой.
Лена села рядом на край стола, положила легкую руку ему на скованное плечо.
— Ты делаешь то, что нужно. Чтобы выжить. Чтобы у нас был шанс.
— Нет, — Теофил покачал головой, не открывая глаз. — Я предаю их. Каждый из них пришел ко мне за правдой. За тем, что больше нигде не услышишь. За искрой. А я даю им… воду. Теплую, безопасную, кипяченую, абсолютно бесполезную воду.
Лена промолчала. Потому что знала: он прав. И любое утешение сейчас было бы ложью.
Ночь вползла в квартиру густой, вязкой синевой. Половина третьего. Тишина была настолько плотной, что в ушах звенело. Теофил не спал.
Он сидел на холодной кухне, в темноте, пил воду прямо из-под крана. Вода была ледяная, с металлическим привкусом, но она не могла смыть ком, застрявший в горле. Ком стыда и бессилия.
Скрипнула дверь. Лена, закутанная в большой плед, словно в саван, появилась в дверном проеме. Села напротив, натянула плед на колени, тоже налила себе воды. Их взгляды встретились в полумраке.
— Не можешь уснуть? — ее голос был хриплым от недосыпа.
— Они правы, — выдавил Теофил. Голос звучал глухо, из глубины. — Я предал себя. И их. Всех, кто поверил. Кто горел со мной.
— Ты не предал. Ты отступаешь, чтобы сохранить силы.
— Это одно и то же, — Теофил посмотрел на нее прямо. В его глазах, обычно таких ясных и пронзительных, теперь плавала непроглядная, темная боль. — Лена, ты не понимаешь до конца. Я дал им обещание. Молчаливое, но от этого не менее важное. Обещание быть честным. До конца, до последней черты. А теперь я лгу. Каждым постом. Я делаю вид, что верю в то, что пишу. Но это пустота. Это эхо без голоса.
Лена протянула руку через стол, покрытый старой клеенкой, нашла в темноте его холодную ладонь и взяла ее в свои теплые, живые руки.
— Слушай меня, — сказала она с неожиданной твердостью. — Предательство — это когда ты переходишь на их сторону. На сторону Гийома и ему подобных. Когда ты начинаешь служить тем, кто хочет тебя уничтожить, усмирить, сделать удобным. Ты не делаешь этого. Ты просто… отступаешь на заранее подготовленные позиции. Выходишь из боя, который в данных условиях не может быть выигран. Это тактика, а не капитуляция.
— Отступление без надежды на возвращение — это и есть капитуляция, — прошептал он. — Это предательство тех, кто остался на поле боя, кто ждет команды.
— Нет, — Лена сжала его пальцы так сильно, что кости хрустнули. — Это единственно возможная мудрость. Способность отличить битву, которую нужно принять любой ценой, от бессмысленной бойни, в которой тебя просто сотрут в порошок. Через месяц, Теофил, ты будешь жив. Дышать. И сможешь вернуться. Или не вернуться — но это будет твой свободный, взрослый выбор, а не их приговор, вынесенный тебе, как подопытному кролику.
Теофил закрыл глаза. Он отчаянно хотел в это поверить. Ухватиться за эту соломинку. Но внутри была только ледяная, тошная пустота.
— Я не чувствую мудрости, Лена. Я чувствую только стыд. Горячий, всепоглощающий стыд.
Они сидели так в полной тишине, держась за руки через стол, как два моряка, потерпевших кораблекрушение. За запотевшим окном темнела огромная, равнодушная Москва, усеянная миллионами холодных огней. Ей не было дела до их маленькой, но жестокой войны в одной из бетонных клеток на окраине.
Утром, через силу проглотив холодный завтрак, Теофил открыл личные сообщения. Среди спама, рекламы и редких, уже почти формальных благодарностей, его взгляд упал на одно имя — Анна. Та самая девушка, что месяц назад спрашивала его о морали и невыносимой тяжести выбора.
«Путник, я не понимаю, что с тобой происходит. И мне страшно. Раньше я читала твои слова и чувствовала, как во мне зажигается какая-то внутренняя сила. Они помогали мне принимать трудные решения, не бояться быть собой, даже если это «себя» никто вокруг не одобряет. Теперь твои слова… они пустые. Как красивые, но бездушные открытки с цитатами, которые продаются в сувенирных магазинах на Арбате. Может, ты устал? Может, тебе правда нужен перерыв, уехать куда-то, где тихо? Но, пожалуйста, умоляю, не становись таким, как все остальные. Мир и так до краев полон красивых, правильных слов, за которыми ровным счетом ничего не стоит. Твои слова были настоящими. Они что-то значили. Для меня. Пожалуйста, не теряй это».
Теофил читал сообщение раз, другой, третий. Каждое слово прожигало дыру в его защитной апатии. Пальцы зависли над клавиатурой, готовые выдать поток объяснений, оправданий, крика о помощи.
Но что он мог написать? «Извини, Анна, меня методично ломает тайная корпорация с неограниченными ресурсами, и я вынужден наступить на горло собственной песне, чтобы просто физически выжить?» Это звучало бы как бред сумасшедшего или отвратительная ложь.
Он закрыл окно чата, не ответив. Это молчание стало еще одним маленьким, невидимым для мира предательством. И ком в горле стал еще больше.
Максим начал с социальных сетей. С самого легкого и самого болезненного одновременно.
ВКонтакте. Он зашел в настройки, пролистывая знакомые меню, заученные до автоматизма. «Удалить страницу». Не «деактивировать» — возможность вернуться была смертельно опасной иллюзией. Удалить навсегда.
На экране возникло окно с вопросом, который казался теперь издевательски философским: Вы уверены? Все фотографии, сообщения, аудиозаписи, друзья и группы будут потеряны безвозвратно.
Да. Уверен. Он больше не был в этом уверен, но нажал «Да».
Введите пароль для подтверждения.
Он ввел пароль, который помнил уже лет десять — комбинацию из имени первой собаки и даты поступления в универ.
Ваша страница будет удалена через 30 дней. Если вы войдете в аккаунт за это время, удаление отменится.
Максим закрыл вкладку. Тяжело, с усилием оторвал взгляд от монитора. Он не войдет. Через тридцать дней его цифрового двойника там уже не будет. Останется лишь пустота, которую рано или поздно кто-то другой заполнит.
Facebook. Twitter. Тот же похоронный ритуал. Настройки. Прокрутка вниз. Удалить аккаунт. Подтвердить. Еще одно подтверждение.
Каждый клик мышкой отдавался глухим ударом где-то в солнечном сплетении. Как будто он отрезал по кусочку от самого себя, от своей памяти, от своей истории.
Потом настала очередь почты. Gmail. Ящик, созданный на втором курсе. Вся переписка с одногруппниками, первые резюме, письма от заказчиков, смешные картинки от друзей, подтверждения покупок, восстановления паролей — вся хроника его взросления и становления. Десять лет жизни в папках и письмах.
Удалить аккаунт. Подтвердить. Готово.
Яндекс.Почта попросил ввести код из СМС, пришедшей на уже обреченный телефон. Максим ввел цифры. Нажал последнюю кнопку.
Ваш аккаунт и все связанные с ним сервисы удалены. Все данные будут окончательно стерты в течение 90 дней.
Готово.
Облачные хранилища. Google Drive — там жили проекты, черновики статей, куски кода, наброски идей за пять лет. Яндекс.Диск — гигабайты резервных копий, семейные фото, сканы документов. Dropbox — совместная с Леной папка над дизайном для Теофила, сотни версий, обсуждения, «посмотри вот этот вариант».
Все — выделить. Переместить в корзину. Очистить корзину. Удалить навсегда.
Лена зашла в комнату как раз в тот момент, когда он удалял последний файл из Dropbox. Она остановилась на пороге, опершись о косяк, и молча смотрела на его согнутую спину.
— Как ты? — тихо спросила она.
— Нормально, — автоматически солгал Максим, даже не оборачиваясь.
Она подошла, села на край стола рядом, посмотрела на экран. Пустая папка. Белый, девственно чистый фон. Надпись: «У вас пока нет файлов».
— Это странное, совершенно сюрреалистическое чувство, — сказала она так тихо, что слова почти потерялись в тихом жужжании системного блока. — Как будто ты стираешь ластиком не рисунок, а собственное существование. Собственное доказательство того, что ты был.
— Именно это мы и делаем, — Максим глухо ответил, закрывая вкладку. — Становимся призраками. Людьми без прошлого.
К вечеру, когда за окном окончательно стемнело, он дошел до самого больного — до GitHub.
Профиль «maxsokolov». Двенадцать репозиториев. Каждый — не просто папка с кодом, а часть его жизни, его идентичности. Бессонные ночи, литры кофе, восторг от работающего алгоритма, горечь от неуловимого бага. Вера, наивная и прекрасная, в то, что строки кода могут если не изменить мир, то хотя бы сделать в нем что-то хорошее.
Максим начал удалять. Холодно, методично, один за другим.
Delete repository. Type the name of the repository to confirm.
Он печатал имя проекта, которое когда-то придумывал с любовью. Нажимал красную, траурную кнопку.
Repository "parser_for_good" deleted.
Одиннадцать. Десять. Девять…
Дошел до последнего. Того самого.
Костры истины
1,247,392 скачивания. 47,823 отзыва. Рейтинг 4.8 из 5.
Игра. Та самая игра, с которой все началось. Которая дала жизнь Теофилу. Которая впервые дала Максиму ошеломительное, пьянящее ощущение, что он создает не просто программу, а нечто большее. Нечто важное.
Его единственное настоящее, всеми признанное достижение. Его цифровой памятник. Рука с мышкой застыла в воздухе. Пальцы не слушались. Он не мог нажать.
В дверном проеме снова возникла Лена. Увидела его застывшую, почти кататоническую позу, экран, освещающий его лицое мерцающим синим светом.
— Что случилось? — тревожно спросила она, подходя.
Максим только кивнул на монитор. Слов не было.
— Не могу, — наконец выдавил он. — Это же… это все, что у меня было по-настоящему. Единственное, что я сделал и могу показать. Доказательство, что я не просто очередной код-монстр в опенспейсе.
Лена присела рядом на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Посмотрела на ослепительные цифры статистики, потом перевела взгляд на его лицо, искаженное внутренней борьбой.
— Ты сделал больше, Максим, — сказала она тихо, но очень четко. — Намного, неизмеримо больше.
Она мягко кивнула в сторону приоткрытой двери спальни, откуда доносилось ровное, тяжелое дыхание спящего Теофила.
— Игра — это просто код. Нули и единицы на жестком диске. Архив. Его можно… теоретически можно воссоздать. А вот он… — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — он настоящий. Он дышит, страдает, верит. Ты создал не игру. Ты, своим талантом и своим упрямством, создал человека. И сейчас ты не уничтожаешь свое достижение. Ты спасаешь его. Это и есть твое главное достижение.
Максим молчал, глотая воздух. Смотрел на экран, где мигало его наследие. Потом глубоко, с дрожью, вздохнул. Навел курсор на роковую кнопку.
Type "bonfires-of-truth" to confirm.
Он печатал. Каждая буква давалась с нечеловеческим усилием, как будто клавиши вдавливались в свинец.
b-o-n-f-i-r-e-s-o-f-t-r-u-t-h
Палец на миг завис над Enter, потом все же опустился.
Repository "bonfires-of-truth" deleted.
Экран обновился. Чистый, пустой профиль. Приветственная надпись: «You don't have any repositories yet. Create your first one!»
Максим медленно, с тихим щелчком, закрыл крышку ноутбука. В освещенной только тусклым светом из кухни комнате стало темно.
— Готово, — сказал он в темноту. И это прозвучало как эпитафия.
Физическое уничтожение данных было следующим, технократичным и оттого еще более жутким этапом.
Максим скачал DBAN — Darik's Boot and Nuke, небольшую, но страшную в своей эффективности программу. Записал ее на чистую флешку. Взял свой старый, потрепанный ноутбук — верного товарища последних трех лет, в память которого было вшито столько его трудов.
Вставил флешку. Перезагрузил машину с нее.
На черном экране, в белом текстовом режиме, появилось лаконичное меню.
Darik's Boot and Nuke v2.3.0
Select wipe method: DoD 5220.22-M (7 passes)
WARNING: ALL DATA ON ALL DRIVES WILL BE PERMANENTLY DESTROYED. THIS CANNOT BE UNDONE.
Press F10 to confirm.
Максим нажал F10. Экран моргнул.
Wiping /dev/sda (500GB)
Pass 1 of 7... 0% complete
Estimated time: 7 hours 42 minutes
Он откинулся на спинку стула и стал смотреть на бегущие строчки, сменяющиеся цифры. Каждый проход — это миллионы, миллиарды нулей и единиц, записываемых поверх его жизни. Поверх кода, проектов, черновиков, надежд. Семь раз подряд. Чтобы даже самые дорогие сервисы восстановления данных увидели лишь белый, ровный шум. Полную, абсолютную пустоту.
Через восемь долгих, почти медитативных часов программа закончила свою работу.
Wipe complete. 0 errors.
All data has been permanently destroyed.
Максим вынул флешку, еще теплую от долгой работы. Вставил в ноутбук Лены. Запустил тот же ритуал.
Потом пришла очередь его основного мощного компьютера. Потом — внешнего жесткого диска на два терабайта, где хранились резервные копии всего за последние пять лет.
К утру, когда за окном посветлело, все было стерто. В комнате стояли три компьютера, технически исправных, но мертвых. Цифровые трупы.
Смартфоны были последними, самыми личными свидетелями.
Максим взял свой iPhone. Зашел в «Настройки». «Основные» — «Перенос или сброс iPhone» — «Стереть контент и настройки». На экране появилось предупреждение с восклицательным знаком.
Это действие удалит все медиафайлы и данные, а также сбросит все настройки. Убедитесь, что у вас есть резервная копия.
Да. Стереть.
Введите код-пароль.
Он ввел шестизначный код. Телефон задумался на несколько томительных секунд. Потом экран погас, и через минуту появилась знакомая белая заставка с надкушенным яблоком, а следом — радостное, многоязычное «Привет», как будто устройство только что достали из стерильной коробки в магазине.
Как будто последние годы с их звонками, переписками, фотографиями, картами и напоминаниями и не существовали вовсе.
Максим выключил его. Маленькой скрепкой вытолкнул лоток с SIM-картой. Взял тяжелые канцелярские ножницы. Маленький кусочек пластика с микрочипом внутри легко, с хрустом был разрезан на четыре неравные части.
То же самое — с телефоном Лены. И с запасной SIM-картой, которую они держали на всякий, «пожарный» случай.
Обломки пластика, похожие на странные, бесполезные конфетти, он сложил в полиэтиленовый пакет. Завтра, по пути, выбросит по частям в разные урны в разных концах Москвы.
Поздним вечером Максим сидел перед своим главным компьютером. Экран был чист, сиял свежеустановленной, «голой» операционной системой. Ни файлов, ни истории браузера, ни сохраненных паролей. Ничего, что могло бы рассказать о нем. Полная цифровая амнезия.
Он открыл одноразовую почту — аккаунт в ProtonMail, созданный час назад специально для единственного контакта. Написал короткое, лаконичное сообщение:
«Все удалено. Связь оборвана».
Ответ пришел почти мгновенно, будто Стас дежурил у экрана:
«Хорошо. Теперь вы никто. Это безопасно. Готовьтесь к выезду. Ожидайте инструкций».
Максим закрыл почту, завершив сеанс. Посмотрел на черный, отражающий его усталое лицо экран.
И подумал: «Я потратил десять лет, тысячи часов, всю свою молодость, чтобы стать кем-то. Чтобы оставить след. И всего три дня, чтобы стереть этот след с лица земли. Чтобы снова стать никем. Призраком».
Лена начала с Behance. Своего профессионального алтаря.
Портфолио. Пять лет кропотливого, любовного труда. Сто двадцать завершенных проектов. Она открыла главную страницу — то, что видели первым потенциальные клиенты со всего мира. Ее лучшие, выстраданные работы. Те самые, средневековые иллюстрации для Теофила: монах с факелом, бредущий сквозь метель, готические буквицы, инкрустированные виртуальным золотом, пергаментные фоны с потертостями и тенями. Логотипы для стартапов, в каждый из которых она вкладывала душу. Айдентика для уютной кофейни в центре. Упаковка для органической косметики, где каждый цветок был выписан с ботанической точностью.
Каждое изображение — не просто картинка, а свидетельство ее роста, ее вкуса, ее профессионализма. Доказательство, что она не просто «девочка с графическим планшетом», а художник.
И каждое — потенциальная улика для Гийома. Явная, неоспоримая связь между ней, ее стилем и визуальным миром Теофила. След, по которому можно выйти прямо на их порог.
Лена закрыла глаза, сделав глубокий, дрожащий вдох. Нажала на свое имя в правом верхнем углу. «Настройки аккаунта» → «Закрыть аккаунт».
Вы уверены, что хотите закрыть аккаунт? Все ваши проекты, статистика, комментарии и награды будут удалены навсегда. Это действие необратимо.
Уверена.
Введите пароль для подтверждения.
Она ввела пароль, который придумала в день регистрации, полная надежд.
Экран мигнул. Появилась простая, вежливая надпись:
Ваш аккаунт закрыт. Спасибо, что были с нами. Надеемся увидеть вас снова.
Лена обновила страницу. Ошибка 404. Страница не найдена. Пять лет. Тысячи часов работы. Исчезли. За одну секунду. Как будто их и не было.
Instagram. Два года почти ежедневного, кропотливого труда. Две тысячи подписчиков — для дизайнера-фрилансера, работающего в нише, это было очень много. Она пролистала ленту в последний раз. Скетчи в Stories. Таймлапсы процесса работы. Фотографии готовых проектов в интерьерах. Личные, сокровенные моменты — чашка утреннего кофе на залитом солнцем рабочем столе, багровый закат за окном их старой студии, шикарный букет от благодарного, платившего щедро клиента.
Ее визуальный дневник. Ее жизнь в картинках.
«Настройки» — «Помощь» — «Удалить аккаунт».
Почему вы хотите удалить аккаунт?
Она выбрала наугад: «Слишком занята».
Ваш аккаунт будет удален через 30 дней. До этого времени вы можете отменить удаление, просто войдя в аккаунт.
Она вышла из приложения и больше не открывала.
LinkedIn. Dribbble. Pinterest. Даже Tumblr, которым она почти не пользовалась, но где висели ее студенческие работы.
Каждый — найти пункт «удалить». Подтвердить. Проститься.
К вечеру, когда эмоции притупились и осталась лишь сосущая под ложечкой пустота, она добралась до рабочего компьютера.
На рабочем столе красовалась папка «Проекты». Внутри — аккуратная иерархия по годам. 2019. 2020. 2021. 2022. 2023. 2024. 2025.
Лена открыла 2025. Там было все, что связано с Теофилом.
Папка «Theophil_medieval». Внутри — сотни, если не тысячи файлов. Массивные PSD-файлы в Photoshop, векторные AI-файлы из Illustrator, готовые PNG, JPEG для публикаций. Иллюстрации. Визуалы для постов. Обложки для сборников цитат. Черновики. Финальные, отполированные до блеска версии.
Она кликнула на один файл наугад. Открылся Photoshop. На экране предстала иллюстрация монаха с факелом, идущего через темный, мрачный лес. Ее любимая работа. Три дня она просидела над ней, почти не вставая, прорисовывая каждую ветку сосны, каждую складку на потрепанной рясе, каждый блик света на металлическом кресте. Это была не просто картинка, это была молитва, воплощенная в пикселях.
Лена смотрела на изображение, на знакомые до боли детали. Потом, не в силах больше этого выносить, закрыла файл, не сохраняя.
Выделила всю папку «Проекты». Сорок семь гигабайт. Пять лет ее творческой жизни. Нажала Delete.
Вы уверены, что хотите переместить папку «Проекты» в корзину?
Да.
Папка исчезла с рабочего стола. Лена открыла корзину. Там она лежала — невинная иконка с названием «Проекты». 47,3 ГБ.
Щелчок правой кнопкой. «Очистить корзину».
Вы уверены, что хотите окончательно удалить эти элементы? Элементы будут удалены навсегда, и их нельзя будет восстановить.
Да.
Полоска прогресса промелькнула и исчезла. Корзина опустела. Экран снова стал чистым.
Ночью Лена не могла сомкнуть глаз. Лежала на спине, уставившись в потолок, по которому от уличного фонаря ползли расплывчатые тени. Слезы текли из глаз сами собой, тихо, без рыданий, оставляя соленые дорожки на висках и смачивая подушку.
Максим услышал ее прерывистое дыхание, почувствовал легкую дрожь матраса. Повернулся и обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее тело напряжено, как струна.
— Лена… что случилось? — прошептал он в темноте.
Она прижалась мокрым лицом к его плечу, и ее голос прозвучал сдавленно, будто сквозь вату:
— Я потратила пять лет, Максим. Пять лучших, самых плодотворных лет своей жизни. Учиться, искать, набивать шишки, находить свой стиль, свой голос. Строить портфолио, строить репутацию. И сегодня… сегодня я уничтожила все это. Одним щелчком мыши. Одной холодной, логической командой. — Голос ее дрогнул, задрожал. — Мое портфолио… мои работы… это было все, что у меня было в профессиональном смысле. Единственное доказательство миру и самой себе, что я чего-то стою. Что моя жизнь прошла не зря.
Максим молча гладил ее по волосам, по влажной от слез щеке.
— Мы вернем это, — сказал он глухо. — Когда все закончится, когда мы найдем тихую гавань. Ты создашь новое портфолио. Еще лучше, еще глубже прежнего. Ты талантлива, Лен. Никакая программа не может стереть талант.
— А если не вернемся? — прошептала она, и в ее шепоте звучал первобытный, детский страх. — А если это конец? Если я никогда больше не смогу работать дизайнером, потому что у меня нет ни одного доказательства, ни одного скриншота, что я это я? Я стану призраком не только для системы, но и для своей же профессии.
Максим молчал. Потому что не знал, что ответить. Потому что сам задавал себе ровно тот же вопрос каждую минуту последних трех дней.
На следующий день, двигаясь как автоматы, они собирали вещи.
Максим достал из дальнего угла шкафа старый, потрепанный туристический рюкзак — того самого немецкого бренда, с которым когда-то ходил в походы по Карелии в студенческие годы. Разложил его на кровати, распахнул все отделения.
По безжалостной инструкции Стаса — десять килограммов на человека. Только самое необходимое для выживания, а не для жизни.
Он методично разложил: три комплекта белья. Две простые, темные флотские футболки. Одни прочные джинсы, которые уже пережили не одну авантюру. Толстовку с капюшоном. Теплую, непромокаемую куртку. Шесть пар носков.
Документы. Паспорт с невыразительной фотографией. Водительские права (хотя своей машины не было уже три года). Старый, бумажный медицинский полис.
Деньги. Двести тысяч рублей — все, что они успели снять с карт и со счетов за два дня перед их вероятной блокировкой. Пять плотных пачек по сорок тысяч, пахнущих новой бумагой. Он замотал их в непромокаемый пакет и засунул в самое потаенное, защищенное отделение рюкзака.
Зарядные устройства для телефонов, которых пока не было. Мощный павербанк. Тактический фонарик. Мультитул с десятком лезвий и приспособлений. Мини-аптечку, собранную по списку из интернета: антибиотики, обезболивающее, бинты, пластырь, йод.
Максим взвесил набитый рюкзак на электронных весах. Стрелка показала 9,2 кг. Почти в норме. Он добавил еще пачку сухарей, доведя вес до ровной десятки.
Лена собиралась медленнее, с мучительными паузами. Она сидела на краю кровати и смотрела на открытый шкаф, как на картину своей прошлой жизни. Десятки платьев. Блузки, юбки, джинсы. Обувь на все случаи жизни. Каждая вещь была частью ее стиля, ее настроения, ее личности. Памятником какому-то событию, покупке, впечатлению.
Теперь можно было взять лишь малую часть этого мира.
Она выбрала три платья — самые практичные, темные, из немнущихся тканей. Две пары обуви — крепкие кроссовки для ходьбы и теплые замшевые ботинки. Одну куртку, самую теплую. Свитер, подаренный мамой. Нижнее белье. Косметичку, куда с болью отбирала только самое необходимое: тушь, крем, гигиеническую помаду, расческу.
Документы. Ее личные деньги — восемьдесят тысяч, которые еще оставались на ее карте, не тронутой до последнего.
Она застегнула переполненную сумку на молнию и посмотрела на шкаф, на все, что там оставляля. На жизнь, которую приходилось бросать.
«Я собираю чемодан, — подумала она с горькой иронией, — как будто еду в отпуск на море. Выбираю самый красивый купальник. Но это не отпуск. Это бегство. И купальник мне вряд ли понадобится».
Теофил собрался быстрее всех — за пятнадцать минут. У него, по сути, не было вещей. Только те, в которых он появился в их жизни почти полгода назад. Запасная футболка. Джинсы. Куртка.
Из личного — одна книга. Потрепанное издание Достоевского «Братья Карамазовы» с пометками на полях, которое он таскал с собой с самого первого дня, как появился здесь.
И еще — маленькая, в кожаном переплете, записная книжка. Там были его первые, самые сокровенные наброски будущих постов. Мысли, оброненные ночью. Цитаты, вырванные из контекста. Вопросы, на которые у него не было ответов.
Все это без труда поместилось в маленькую, немаркую спортивную сумку темного цвета.
— Готово, — сказал он просто, выходя из комнаты и поставив сумку в прихожей.
Максим посмотрел на три скромных багажа у двери: его старый походный рюкзак, стильную, но уже потершуюся сумку Лены и этот маленький, почти пустой баул Теофила.
— Это все, что у нас осталось от жизни, — сказал он вслух, и его слова повисли в пустой квартире тяжелым эхом.
Лена, поправляя прядь волос, кивнула, не глядя на него.
— Этого должно хватить. Чтобы начать сначала.
Но в ее голосе не было ни капли уверенности. Была только усталая покорность.
Гийом сидел в офисе до глубокой ночи.
Перед ним горели три огромных монитора. На каждом — графики, диаграммы, потоки данных, связанные с Теофилом. Динамика подписчиков. Количество лайков и комментариев. Активность репостов. Глубина вовлечения.
Все падало. Ровно, предсказуемо, линейно. Как будто кто-то аккуратно спускал воздух из шарика, не давая ему лопнуть.
На следующий день Гийом лично изучал досье.
Максим Соколов. ВМК МГУ, факультет вычислительной математики и кибернетики. Выпуск 2013. Ничем не примечательная карьера фрилансера.
Гийом открыл список однокурсников Максима. Пятьдесят два имени. Начал проверять каждого, сверяя с базами данных, социальными сетями, профессиональными профилями.
Большинство — на виду. Работают в IT. Яндекс, Google, Mail.ru. Соцсети активны, геолокации включены, жизнь выставлена напоказ. Отследить — пара пустяков.
Но один выделялся.
Алексей Соколов. Тот же курс, та же группа. Судя по немногочисленным сохранившимся студенческим фотографиям — они с Максимом были друзьями. Ходили вместе на пары, сидели в одной общаге.
Гийом попытался найти его следы после 2013 года. И наткнулся на стену.
2013 год — выпуск, диплом. Потом — абсолютная пустота. Ни трудовой книжки, ни записей в налоговой, ни следов в соцсетях, ни регистрации по месту жительства. Как будто человек шагнул за порог университета и испарился в ярком московском воздухе.
Гийом нахмурился, чувствуя знакомое щекотание интуиции. Он написал срочный запрос своей команде аналитиков:
«Найти Алексея Соколова, 1991 г.р., Москва, ВМК МГУ выпуск 2013. Использовать все доступные и полудоступные источники. Приоритет максимальный. Мне нужна любая зацепка».
Ответ пришел через сутки, сухой и безрадостный:
«Следы Алексея Соколова обрываются в июле 2013 года. Последнее известное место жительства — общежитие МГУ на Ломоносовском проспекте. После получения диплома данных о трудоустройстве, регистрации, финансовых операциях, активности в сети — нет. Выезд за границу в официальных базах не зафиксирован. Вероятно, сменил идентичность или находится на неофициальном положении. Дальнейший поиск требует санкции на доступ к закрытым оперативно-розыскным базам МВД/ФСБ».
Гийом сжал кулаки так, что кости затрещали. В голове четко выстроилась картинка.
«Это он. Призрак. Тень Максима. Но доказать… доказать я ничего не могу. Пока».
Вечером на одноразовую почту пришло сообщение от Стаса:
«Через 72 часа они начнут давить физически. Блокировки счетов, проверки, возможно — физическое наблюдение. После этого будет поздно уходить. Завтра в 15:00 — встреча у метро Парк Культуры, южный выход. Привезу документы и машину. Будьте готовы».
Максим прочитал текст вслух, монотонно, стараясь не вкладывать в голос эмоций.
Они сидели за кухонным столом — он, Лена, Теофил. Перед ними стояли кружки с остывшим, недопитым чаем. Никто не притронулся к ним.
Молчание повисло тяжелым, влажным пологом.
Потом Теофил спросил, и его голос прозвучал удивительно спокойно, почти отстраненно:
— Значит, это конец? Здесь? В этой квартире?
Максим покачал головой.
— Нет. Это конец здесь. Но это начало… выхода. Дороги. Не знаю куда.
Лена отвела взгляд от листа и посмотрела на окно. За запотевшим стеклом была непроглядная, густая темнота.
— Куда мы поедем? Хоть примерно? На юг? На север?
— Не знаю, — честно признался Максим, сминая в руке распечатку письма. — Стас скажет завтра. Он не любит раскрывать карты раньше времени.
Эту ночь они провели без сна. Просто сидели на кухне, в темноте, изредка потягивая давно остывший чай, который горчил на языке. Говорили мало. Отдельные, обрывочные фразы, больше похожие на мысли вслух.
За окном спала огромная, равнодушная Москва. Миллионы людей видели сны, строили планы на завтра, ссорились, мирились, жили своей обычной, не ведающей об их трагедии жизнью. И лишь в одной из миллионов квартир, в панельной высотке на окраине, трое людей, связанных теперь одной судьбой, сидели и ждали рассвета, который станет для них не началом нового дня, а чертой, за которой — полная неизвестность.
Максим смотрел на три сумки, выстроившиеся у входной двери, как солдаты перед маршем. Все, что у них осталось от прежней жизни. Все пожитки.
Двенадцать лет он строил жизнь. Карьеру, репутацию, связи, круг общения. Наполнял ее смыслами и достижениями.
И всего три дня потребовалось, чтобы свести этот сложный, многоцветный рисунок к трем скромным сумкам у порога. К нулю.
Лена сидела, сжав в руках пустую кружку, и смотрела в ее белую, фарфоровую глубину, словно надеясь разглядеть там ответ на главный, невысказанный вопрос: «А что потом?»
Теофил молча смотрел в черный квадрат окна. Его губы чуть шевелились — он читал про себя молитву, или просто повторял про себя что-то важное, или просто разговаривал с тем призраком самого себя, которым ему предстояло стать.
Они уничтожили все, что с таким трудом создавали. Цифровые следы, работы, память, связи.
Чтобы остаться живыми. Чтобы просто иметь возможность сделать следующий вдох.
И теперь они ждали. Ждали указания, сигнала, толчка в спину.
Ждали момента, когда придется переступить порог и бежать. Бежать в никуда.